Текст переведен Марией Юнгер, издательство "Амфора", 2009 г.

Опубликовано в ознакомительных целях.

I

Даму, которая работает в бакалейной лавке на углу нашего квартала, зовут Дениза. Среди никогда не публиковавшихся писателей Америки она — одна из величайших. За свою жизнь она написала сорок два любовных романа, которые так и не появились на прилавках книжных магазинов. Мне, однако, повезло: с замыслами двадцати семи из них меня познакомила она сама, когда я заходил к ней в лавку, чтобы купить пачку кофе или банку бобов. Я испытываю безграничное уважение к литературному дарованию Денизы. Поэтому вполне естественно, что, столкнувшись с труднейшей задачей написать первые строки книги, которую вы держите в руках, я обратился за советом именно к ней.

Слушай, сказал я, я не знаю, как писать книгу. У меня в голове столько всего, но о чем написать в первую очередь? С чего начать?

Не отрывая взгляда от коробок со стиральным порошком, на которые она приклеивала ценники, голосом, полным мягкого усталого превосходства, Дениза полной мерой отвесила мне накопленную с годами мудрость.

Начни с самого грустного, что только сможешь вспомнить, и симпатии читателей будут у тебя в кармане. А дальше все пойдет само собой, уж можешь мне поверить.

Спасибо, Дениза. Эта книга посвящается тебе, потому что я никак не мог выбрать одного из огромного списка людей, которым мне действительно следовало бы ее посвятить.

Самое грустное, что мне приходит в голову, — это «Полет валькирий». Каждый раз, когда я его слышу, я прихожу в расстройство и начинаю думать о человечестве, о несправедливости жизни, тех вещах, о которых обычно думаешь в три часа ночи, когда несварение желудка мешает заснуть. Я прекрасно понимаю, что никто другой на планете не проронит ни слезинки при звуках этой мелодии, но это потому, что они не были знакомы с Мо Верноном.

Автомастерская Вернона, 1928 год. Слева направо: мой отец, я сам (12 лет), Мо Вернон, Фред Мотц.

Когда мой отец оставил дедову ферму в Монтане и перевез семью в Нью-Йорк, он пошел работать к Мо Вернону Автомастерская Вернона находилась на выезде с Седьмой авеню, и хотя отец начал работать там только в 1928-м, он получал достаточно, чтобы кормить и одевать маму, меня и мою сестру Лианту. Отец с огромным энтузиазмом относился к работе, и я всегда думал, что в этом виновата его любовь к машинам. Оглядываясь назад, я понимаю, что дело было не только в этом. Для него, должно быть, имело огромное значение, что он способен прокормить семью. Он рассорился с собственным отцом, когда решил уехать на восток вместо того, чтобы, как планировал дед, принять у него ферму. Большинство их стычек заканчивались тем, что дед предрекал отцу и матери нищету и моральное падение, если они осмелятся сунуться в Нью-Йорк. То, что отец мог жить именно той жизнью, которую выбрал сам, и при этом его семья, несмотря йа все предостережения деда, не скатилась за черту бедности, было для него важнее всего на свете. Но я это понял только сейчас. А тогда мне казалось, что у него просто страсть ко всяким коленвалам.

К моменту отбытия из Монтаны мне было уже двенадцать, и первые несколько лет в большом городе пришлись как раз на тот возраст, когда я был уже в состоянии радоваться, если отец брал меня с собой в мастерскую. Там я впервые увидел Мо Вернона, папиного работодателя.

Мо Вернону стукнуло тогда лет пятьдесят пять, и у него было одно из тех типичных нью-йоркских лиц, которых теперь уже нигде и не увидишь. Забавно, но лица тоже могут выходить из моды. Когда смотришь на старые фотографии, все, кто на них изображен, немного похожи, как будто они родственники. Взгляните на фото, снятые десятью годами позже, и вы обнаружите, что лица изменились, а те, что были раньше, пропали и больше уже никогда не появятся. Лицо Мо Вернона было как раз из таких: три подбородка, цинично скривленная нижняя губа всезнайки, запавшие глаза, волосы зачесаны назад, как будто спешат на свидание с ярлычком на воротничке рубашки.

Я заходил в мастерскую с отцом, а Мо сидел у себя в кабинете — стены там были стеклянные, чтобы видеть, как люди работают. Иногда, если отец, приступая к работе, хотел спросить о чем-нибудь Мо, он посылал меня в этот кабинет, и это значило, что я увижу святилище Мо изнутри. Или, скорее, услышу.

Потому что Мо был любителем оперы. В углу его кабинета стоял новехонький граммофон, на котором весь день крутились старые, поцарапанные пластинки на 78 оборотов с любимыми записями Мо — на максимальной громкости. По сегодняшним меркам тогдашняя «максимальная громкость» — это не так уж и громко, но в 1930-м, когда жизнь была в целом гораздо тише, звук казался оглушительным.

Еще одной особенностью Мо было чувство юмора, во всяком случае если судить по вещам, которые он держал в правом верхнем ящике стола. Помимо резиночек, скрепок для бумаг, старых рецептов и прочего барахла там хранилась огромная коллекция разных дурацких мелочей. Я никогда не видел ничего подобного ни до, ни после нашего знакомства. Это были всякие забавные игрушки и приспособления, которые Мо покупал в магазинах розыгрышей или во время поездок на Кони-Айленд. Поражало их количество: там были дешевые безделушки, которые ваш отец приносил домой, чтобы напугать мать, когда был немного навеселе; шариковые ручки с девушкой в купальнике, который исчезал, если перевернуть ручку вверх ногами; солонки и перечницы в форме женского бюста; пластмассовое собачье дерьмо. У Мо было все. Каждый раз, когда кто-то заходил в его кабинет, Мо демонстрировал какое-нибудь новое приобретение. Честно говоря, отца это шокировало куда больше, чем меня. Вряд ли ему нравилось, что его сыну показывают такие вещи, — скорее всего, из-за дедушкиных предупреждений о падении нравственности. Что касается меня, то я не возражал и даже находил это смешным. Не сами вещи... даже тогда я уже вырос из подобных развлечений. Нет, меня забавляло, что у взрослого человека есть целый ящик таких штуковин.

Однажды, в 1933 году, вскоре после моего семнадцатого дня рождения, я был в автомастерской Вернона с отцом, помогал ему копаться в испачканных маслом внутренностях сломанного «форда». Мо был у себя в кабинете, и, хотя мы в тот момент об этом не знали, сидел, нацепив на себя резиновые женские груди, неотличимые от настоящих. Ими он рассчитывал удивить парня, который приносил ему утреннюю почту. Мо ждал его появления и слушал Вагнера.

Почту доставили в положенное время, и парню даже удалось выдавить из себя обязательный смешок, после чего оставшийся в одиночестве Мо принялся вскрывать и читать утреннюю корреспонденцию. Среди писем, как мы потом узнали, была записка от Беатрис, жены Мо, в которой она сообщала, что последние два года спала с Фредом Мотцем — старшим и самым надежным механиком нашей ремонтной мастерской, который как раз в то утро на работу почему-то не явился. Объяснение этому обстоятельству нашлось в следующем абзаце письма Беатрис — оказывается, она сняла все деньги с семейного счета и сбежала с Фредом в Тихуану.

Мы в мастерской узнали обо всем этом, когда дверь кабинета Мо с грохотом распахнулась и на нас обрушились звуки «Полета валькирий». Мо стоял в дверном проеме. Глаза его были полны слез, в руке он мял злосчастное письмо. Резиновые сиськи он так и не снял. Мо заговорил, перекрывая грохочущего у него за спиной Вагнера, и столько в его словах было боли, гнева и оскорбленного достоинства, что голос его звучал почти без выражения:

— Фред Мотц последние два года обманывал меня с моей женой Беатрис.

Он стоял, а слезы скатывались по его многочисленным подбородкам и падали на резину розовых сисек, в горле и в груди у него что-то булькало, но эти тихие звуки погибали в вихрях летящих валькирий и растворялись в небытии.

И все начали смеяться.

Я не знаю, в чем тут дело. Мы видели, что он плачет, но было что-то невероятно смешное в его безжизненном тоне, в его словах, в том, как он стоял с выпирающим фальшивым бюстом в волнах грохочущей бравурной музыки. Мы ничего не могли с собой поделать, мы смеялись. Мы с отцом просто корчились от смеха, ребята, которые работали у других машин, вытирали слезы, оставляя при этом на лице следы масла. Мо с минуту смотрел на это веселье, а потом ушел в кабинет и закрыл дверь. Секунду спустя Вагнер умолк с ужасным скрежещущим звуком, потому ЧТО Мо сдернул иглу С пластинки, и наступила тишина.

Прошло около получаса. Кто-то пошел в кабинет извиниться за всех и проверить, как себя чувствует Мо. Тот принял извинения и сказал, что все отлично. Он просто сидел за столом, уже без бюста, и просматривал бумаги, как будто ничего не произошло.

В тот вечер он всех отпустил пораньше. Потом вставил в окно одной из самых приличных в мастерской машин шланг, подсоединенный к выхлопной трубе, включил мотор и погрузился в последний, горький сон. Мастерская перешла по наследству к его брату, который почти сразу снова пригласил на работу Фреда Мотца и даже сделал его старшим механиком.

Вот почему «Полет валькирий» — самое грустное мое воспоминание, пусть это и не моя трагедия. Я был там, я смеялся вместе с остальными, так что, думаю, теперь это часть и моей истории.

Я - выпускник полицейской академии (1938).

Теперь, если теория Денизы верна, симпатии читателей целиком на моей стороне, и дальше все должно пойти само собой. Так что, возможно, настало время рассказать обо всем том, ради чего вы, скорее всего, и купили эту книгу. Может быть, именно теперь самое время признаться вам, что сам я куда более безумен, чем Мо Верной. У меня, конечно, нет ящика с эротическими игрушками, зато других странностей хоть отбавляй. И хотя я ни разу в жизни не надевал фальшивых сисек, мне все-таки приходилось стоять в дурацком костюме и со слезами на глазах, когда люди вокруг умирали со смеху.

II

В 1939 году мне исполнилось двадцать три и я служил в полиции Нью-Йорка. До сих пор я никогда не задумывался, почему, собственно, я выбрал именно эту карьеру, но, скорее всего, на то было несколько причин. И главной из них был, пожалуй, мой дед.

Я, конечно, сердился на старика за то, что он постоянно давил на отца и обвинял его бог знает в чем. Но должен сказать, что именно первые двенадцать лет жизни, проведенные рядом с дедом, помогли мне осознать, как важна для человека твердая нравственная опора. Моя вера, любовь к дому и флагу никогда не были такими сильными, как у отца моего отца, но я могу утверждать, что представление о фундаментальных жизненных ценностях я получил именно от него. Его звали Холлис Уордсворт Мейсон, и, может быть, именно потому, что родители назвали меня в его честь, он всегда внимательно следил за моим воспитанием и крепостью моих убеждений. Особенно настойчиво он старался внушить мне мысль, что фермеры обладают гораздо большим моральным здоровьем, чем горожане. Города, по его мнению, представляли собой выгребные ямы, в которые стекают вся ложь, жадность, похоть и безбожие мира, беспрепятственно отравляя мир. Позже, повзрослев, я начал понимать, что и за оградами уединенных ферм Монтаны сыщется немало примеров пьянства, насилия и издевательств над детьми, так что взгляды моего деда были, скажем так, слегка односторонними. Однако многое из того, что я увидел в первые годы моей городской жизни, вызвало у меня искреннее отвращение, которого я не мог преодолеть. Да и сейчас иногда не могу.

Сутенеры, распространители порнографии, фальшивомонетчики. Домовладельцы, которые натравливают собак на арендаторов, чтобы выжить их, если подворачивается более выгодный клиент. Старики, которые тискают маленьких детей; бесчувственные юные насильники, едва начавшие бриться. Все это я видел вокруг себя, и от этого мира меня тошнило. Бывало, я приводил в отчаяние родителей, громко заявляя о том, что хочу назад в Монтану. Хотя на самом деле, несмотря на все эти мерзости, возвращаться я не хотел. Однако иногда я злился на мать с отцом, стараясь задеть побольней, чтобы снова пробудить в них старые сомнения и переживания, чтобы проснулось спящее, как старый пес, чувство вины. Сейчас мне совестно вспоминать об этом, и я бы непременно попросил у них прощения, если бы они были живы. Я сказал бы им, что они правильно сделали, когда привезли меня в город, что я благодарен им за это. Я бы хотел, чтоб они это знали. Тогда им жилось бы намного легче.

Герой в маске впервые попадает на первую полосу ("Нью-Йорк газетт", 14 октября 1938. Обратите внимание на созданный художником образ "Мстителя под капюшоном").

Когда пропасть между миром города и миром, который показал мне дед, стала достаточно ши¬рокой, моим сердцем завладела любовь — любовь к дешевым приключенческим романам. Не¬смотря на то что у Холлиса Мей-сона-старшего подобные издания не могли вызвать никаких чувств, кроме презрения и отвращения, в них можно было обнаружить определенную моральную стройность, которая в целом отвечала его убеждениям. Мир Дока Сэ-виджа и Тени был нравственно определенным. Там было добро, в котором не приходилось сомне¬ваться, и зло, которое безусловно заслуживало наказания. Добро и справедливость олицетворял Ламонт Крэнстон в надвинутой на лицо шляпе и с парой скорострельных пистолетов. У него было мало общего с угрюмым стариком из Монтаны, который любил коротать одинокие вечера с неизменной Библией в руках. Однако, я полагаю, у них нашлось бы о чем поговорить при встрече. Лично мне безупречные и непобедимые борцы за справедливость дарили отблески совершенного мира, где законы морали действовали именно так, как положено. Например, в мире Дока Сэвиджа никто не налагал на себя руки, кроме убийц-камикадзе или вражеских шпионов, всегда державших при себе капсулу с цианидом. Какой мир выбрали бы вы?

Собственно, пытаясь ответить на этот вопрос, я и стал копом. А потом это помогло мне выйти на новый уровень — стать больше чем копом. Отложите это у себя в памяти, и тогда все, что вы прочтете в этой книге, вам будет легче переварить. Я знаю, многим трудно понять, почему я и мне подобные поступали именно так, а не иначе. Я не могу отвечать за других и подозреваю, что их доводы могут довольно сильно отличаться от моих, но для меня все достаточно просто: во-первых, я люблю приключения, а во-вторых, если я позволяю восторжествовать несправедливости, я чувствую себя плохо. Я читал о всяких психологических теориях, до меня доходили разные шуточки и слухи, но что касается меня, то я нарядился Филином и бросился в бой с преступностью, потому что это было весело, потому что кто-то должен был это делать и потому, черт побери, что мне этого хотелось.

Ну вот. Главное сказано. Я наряжался в костюм Филина. Я сражался с преступностью. Вероятно, вы уже начали понимать, почему я готов к тому, что этот период моей жизни вызовет больше насмешек, чем навлек на себя несчастный обманутый Мо Верной с резиновыми сиськами и Вагнером.

Для меня все это началось в 1938-м, в год изобретения супергероя. Когда на лот¬ках появился первый выпуск «Экшн-комикс», я был уже слишком взрослым для подоб¬ного чтения или, по крайней мере, слишком взрослым, чтобы читать такое на людях, не боясь испортить репутацию, но мальчишки зачитывались комиксами почти поголовно, и я не смог удержаться и попросил одного из них дать мне экземплярчик. Я решил что, если кто-то меня прищучит за этим занятием, я оправдаюсь желанием поддерживать хорошие отношения с молодежью.

Много чего было в том первом выпуске. Детективные истории, приключения фокусников, имен которых я уже и не помню, но с самого первого момента я был захвачен образом Супермена. В нем было что-то чистое, искреннее, лишенное двусмысленной недоговоренности обычного бульварного чтива. Атмосфера ужаса и жестокости, окутавшая Тень, не шла ни в какое сравнение с яркими цветами мира Супермена. В нем не было ни следа подавленной сексуальности, которая так смущала и расстраивала меня в других бульварных романах. Я не мог точно сказать, было ли что-нибудь между Ламонтом Крэнстоном и Марго Лейн, но их отношения были совсем не похожи на чувства Кларка Кента и Лоис. Я понимаю, что эти древние имена давно забыты, но я готов поспорить, что хотя бы несколько знатоков отлично поймут, о чем я говорю. В общем, я прочел номер от корки до корки восемь раз, прежде чем вернуть хнычущему пацану.

Этот журнал заставил меня вспомнить многое из того, что я успел давно позабыть, спрятав глубоко внутри, и возродил мои подростковые фантазии. Вот на самую красивую в классе девочку нападают хулиганы, а я оказываюсь поблизости и расшвыриваю их, но когда она хочет меня в знак признательности поцеловать, я гордо отказываюсь. Вот гангстеры похищают учительницу математики мисс Альбертину, а я выслеживаю их, убиваю одного за другим, освобождаю пленницу, и она разрывает помолвку с придирчивым учителем английского мистером Ричардсоном, потому что безнадежно влюбляется в сурового и немногословного четырнадцатилетнего освободителя. Вся эта мура перла из меня, пока я стоял, уткнувшись в отобранный у мальчишки журнал комиксов. И тогда я начал хохотать над собой, над своими наивными подростковыми фантазиями. Я никогда еще так не хохотал. Даже над Мо Верноном я так не смеялся.

Хотя время от времени мне удавалось выманивать у доверчивых мальчишек новые выпуски занимавшего меня журнала и потом полдня воображать, как я прыгаю по небоскребам, эти фантазии так и остались бы фантазиями, если бы осенью того же года я не раскрыл свежую газету и не обнаружил, что супергерои покинули красочный мир комиксов и вышли в строгую черно-белую реальность заголовков.

Первая из новостей была совсем простой и неожиданной, и все же у нее было достаточно много общего с моими трогательными фантазиями, чтобы она застряла у меня в памяти. В заметке говорилось о попытке ограбления, предпринятой в Нью-Йорке, в Квинсе. Парень с девушкой возвращались домой из театра и нарвались на троих вооруженных бандюков. Те избавили парочку от ценных вещей и начали избивать и унижать молодого человека, угрожая изнасиловать его подругу. В этот момент на месте преступления «откуда-то сверху появился загадочный герой, лицо которого было скрыто», разоружил нападавших, да еще и отметелил их так, что всем троим потребовалась медицинская помощь, а у одного впоследствии даже отнялись ноги из-за травмы позвоночника. Показания очевидцев были путаными и противоречивыми, но что-то в этой истории меня зацепило.

Потом, всего через неделю, история повторилась.

Репортажи о втором происшествии были куда более подробными. Ограбление супер¬маркета предотвратил «высокий человек, похожий на борца в черной накидке с капюшоном и с петлей на шее». Этот поразительный персонаж вломился в окно в разгар ограбления и с такой яростью и жестокостью налетел на преступников, что уцелевшие немедленно бро¬сили оружие и сдались. Газеты связали этот случай с предыдущим, а одна из заметок о мсти¬теле вышла под заголовком «Вершитель Правосудия». Первый из искателей приключений, вдохновленный комиксами, обрел имя.

Читая и перечитывая ту заметку, я уже знал, что стану вторым. Я нашел свой путь.

Остальные части книги (3-6) опубликую позже.